И Слово воскрешает… или 'Прецедент Лазаря'. 25 тезисов и развернутое дополнение к светской теории воскрешения. По материалам Народного архива. - Журнал 'Отечественные архивы' - Издания и публикации

KРИТИKА И БИБЛИОГРАФИЯ

Илизаров Б.С. И Слово воскрешает... или "Прецедент Лазаря".
25 тезисов и развернутое дополнение к светской теории воскрешения.
По материалам Народного архива.

Опубликовано в журнале
"Отечественные архивы" № 5 (2007 г.)

подписка на новости портала Архивы России

Отправить e-mail в службу поддержки портала Архивы России

Илизаров Б.С. И Слово воскрешает... или "Прецедент Лазаря". 25 тезисов и развернутое дополнение к светской теории воскрешения. По материалам Народного архива. М.; СПб.: Летний сад, 2007. - 400 с.: ил. - 1000 экз.

Это в некотором роде книга-ловушка. В начале ее чтения кажется, что речь пойдет о знакомых архивно-источниковедческих сюжетах. И сам автор в предисловии пишет, что намерен испытать "новый исторический жанр" - публиковать документы внутри исторических рассуждений, т.е. представить их не как приложение к историческому исследованию и доказательство исторических выводов, а в качестве равноправной и неотрывной от исторического комментария части исторического повествования. Иначе говоря - когда документ читаешь с таким же интересом, как и рассказ о нем и отраженных здесь фактах. В современной российской историографии подобный жанр - сравнительно редкое явление (например, книга "Народ не молчал"), тогда как на Западе он давно пользуется популярностью. Жанр этот непростой и опасный для читателя особыми возможностями подчинения авторскому видению прошлого.

Архивно-источниковедческие сюжеты пронизывают большую часть книги. Но на самом деле она представляет собой своеобразный "слоеный пирог". Помимо архивно-источниковедческого здесь по меньшей мере еще три взаимосвязанных и дополняющих друг друга "слоя": историософский, собственно исторический и личностный, мемуарный, связанный исключительно с жизнью и переживаниями самого автора.

Историософский "слой", или, если угодно, ответвление, составляет методологическую основу книги. В нем Б.С. Илизаров демонстрирует настолько глубокую и разностороннюю эрудицию, фундаментальные познания древних и современных философских учений о мире и человеке, их интерпретации и оценки, что автор рецензии может только беспомощно развести руками, оставляя сей предмет соответствующим специалистам.

Однако архивно-источниковедческая составляющая историософии Б.С. Илизарова вполне понятна и доступна для рассмотрения. Она замечательна оригинальными переливами мыслей и, скажем прямо, парадоксальностью выводов, выглядящих в большинстве случаев убедительно. Прошлое, по Илизарову, - это Образ, некое нечто, что было, но не просто ушло безвозвратно, а вообще невозможно восстановить. Грубо говоря, можно клонировать овечку Долли, т.е. с высочайшей степенью точности воспроизвести ее как физико-генетическую сущность, но все равно клон Долли - это не сама овца, это - ее Образ, по Илизарову. Продолжая свою мысль, он пишет: "…прошлого нет. И прошлое и будущее времена - это состояние нашего (курсив мой. - В.К.) настоящего сознания", приводя в подтверждение своей точки зрения блестящее размышление Августина Блаженного: "…есть три времени - настоящее прошедшего, настоящее настоящего и настоящее будущего" (С. 346). Иначе говоря, Илизаров, вслед за Августином Блаженным, утверждает, что прошлое (как и будущее) есть наше восприятие его через настоящее. С этим трудно спорить, просто невозможно что-либо возразить, ведь каждое поколение имеет и всегда будет иметь свой (свои) Образ (Образы) прошлого.

Но что такое наше восприятие через настоящее прошлого и будущего? Нигде и никогда оно не было и не будет ни общим, ни уж тем более единым. Аморфное "наше" в этом контексте звучит не просто неопределенно, но и противоречиво для человека, пусть даже уже признающего отсутствие грани между физикой и метафизикой или хотя бы колеблющегося в признании ее наличия. Б.С. Илизаров справедливо рассуждает о реконструкции Образов прошлого и в то же время определяет историю как науку "о воскрешении" этих Образов. В этом мне видится еще одно определенное противоречие: вполне материалистическое понимание исторического исследования как реконструкции, т.е. восстановление прошлого все-таки не равнозначно метафизическому толкованию его "воскрешения".

Образы прошлого в историософии Илизарова статичны. Они похожи на греческие и римские надгробия, включая статуи. Автор книги полагает, что историк, восстанавливая Образы, пишет к ним не только пояснительные надписи, но и выступает прежде всего в роли экскурсовода. И это замечательно. Но я не смог найти нигде в книге размышлений о причинно-следственных связях между Образами. Сделано ли это автором сознательно или является его недоработкой - сказать не берусь. Но в любом случае принять этого не могу. После удивления увиденным или узнанным человек современной цивилизации неизменно ставит вопрос: почему так? Даже закон провидения, если он существует, все равно в теологии предполагает объяснение его реальных проявлений. И пусть ответов на такой вопрос будет множество - противоположных, малодоказательных, политизированных, - они всегда остаются неразрывной частью Образов прошлого. Без этого от Образов прошлого тянет мертвечиной, гранитной и мраморной холодностью неизменчивости и неподвижности.

Согласно Илизарову, один из важнейших Образов прошлого - сама человеческая жизнь. История этой жизни - "подлинное и сокровенное содержание" каждого человека. При этом автор подчеркивает, что его в первую очередь интересуют истории жизни "людей никому не известных и ничем не примечательных" (С. 4). И это замечательно, потому что, на мой взгляд, в более широком контексте является, скажем так, точкой соприкосновения материалистического и идеалистического подходов к пониманию сущего. Паспортизация жизни каждого человека, например в книгах записи актов гражданского состояния, прагматически важна и необходима для современной цивилизации. Процесс и результаты такой паспортизации мы можем вполне оценить с позиций материализма. Но столетия спустя по окончании жизненного пути человека актовые записи о нем - любом и каждом из нас - приобретают уже не только некое статистическое значение. Они становятся свидетельствами его бытия на Земле. Потому что каждый человек имеет право на бессмертие, хотя бы до известного Судного дня, если рассуждать категориями идеализма.

Подход Илизарова к воссозданию Образов прошлого прямо противоположен подходу, существовавшему в советской историографии, нацеленному на изучение трансформаций классов и определенных социальных групп. Но нет никаких оснований считать, что автор книги отрицает последний. Скорее Борис Семенович, видя ущербность старого подхода, стремится не только дополнить его, но и показать мир прошлого объемнее, сложнее и, что, пожалуй, самое главное - через судьбы простых людей - человечнее. И в этом, мне кажется, раскрывается высочайшая гуманистическая сущность рецензируемой книги, ее безусловная нравственная составляющая.

Документ является овеществленной и самой долговечной памятью о человеке. Автор книги напоминает об известной архивоведческой дискуссии 1970-х гг. относительно судьбы архивов рядовых людей и однозначно считает, что они подлежат вечному сохранению. С этим нельзя не согласиться. Более того, можно даже поспорить с Илизаровым относительно того, что в той самой дискуссии были противники приема на государственное хранение архивов рядовых людей. Скорее были скептики, сомневавшиеся в наличии таких архивов и ценности отложившихся в них документов. В наше время к этому следует добавить сомнение относительно права архивиста государственного или муниципального архива вообще претендовать на семейные реликвии, к числу которых принадлежат и архивы, с одной стороны, и права государственного и муниципального архивов комплектоваться такими документами, с другой. (Не обремененный любовью к исторической памяти налогоплательщик сегодня может поставить такой вопрос и, что показательно, формально будет прав.)

Архивно-источниковедческие сюжеты книги полностью связаны с "Народным архивом", его громкой, даже звонкой на рубеже 1980-1990-х гг. историей создания, романтической и чрезвычайно результативной деятельностью. Возвращаясь к идее "Народного архива", Илизаров пишет, что ко времени ее возникновения "очевидным стало, что советский государственный аппарат, в том числе и государственные архивы, не заинтересованы в сохранении отобранной не ими информации, что они не хотят знать ничего такого, что не вписывается в их картину мира, что никакая открытая реальность им вовсе не нужна" (С. 8). Отнюдь не защищая чести профессионального мундира, все же позволю заметить, что это слишком категоричное заявление. И тогда, в советские времена, и сейчас я хотел бы посмотреть на того архивиста, который бы проигнорировал почти любой из тех документов "Народного архива", которые в изобилии использованы Илизаровым в своей книге. Нужной энергии не было - это точно. "Народный архив" занял не свободную, а заполнявшуюся без должной активности нишу. Благодаря энтузиазму его сотрудников, и в первую очередь самого Илизарова, был собран замечательный документный комплекс. Однако, проводя большую и нужную пиар-кампанию по пропаганде идеи "Народного архива", нужно было иметь мужество убедить людей в том, что передаваемые ими документы не только важны для воссоздания прошлого, но и будут сохранены. Не на десятилетия, не на столетия - вечно. Для этого одного энтузиазма мало, тут ответственность величайшая.

В книге опубликованы разные по жанру документы исключительно из "Народного архива". В их числе - личные документы, фотографии, протоколы собраний жителей общежития, переписка, воспоминания, почтовые открытки, интервью и даже такие редко используемые документы, как праздничные меню и теневые силуэты. Каждый из них для автора становится предметом не столько комментирования, сколько размышлений о человеческих судьбах и отечественной истории XX в. Именно в этих размышлениях автор великолепен как мыслитель, историк, литератор-художник. Признаюсь, зная Б.С. Илизарова не один десяток лет, внимательно следя за его научным творчеством, обнаружил впервые в этой книге его безусловный талант повествователя. Некоторые этюды просто блестящи. К их числу в первую очередь отнес бы главу "Жизнь". Здесь на основе 67 документов, 66 из которых представляют собой всего лишь исключительно служебные удостоверения абсолютно рядового человека по фамилии А.Я. Бронштейн, воссоздана его судьба на фоне крупнейших событий истории страны в XX в. Она буквально "впечатана" автором книги в историю СССР. Для того чтобы так сделать, нужно, конечно, обладать высочайшим источниковедческим мастерством и фундаментальным знанием истории. Ничуть не раздражают, органично вливаясь в историко-документальные этюды, автобиографические элементы повествования, опять же включенные в общий контекст истории страны в XX в.

В книге буквально разбросаны зернышки важных архивно-источниковедческих мыслей. Среди них - похвала фотодокументам как запечатленным мгновениям прошлого и обоснованный протест против их иллюстративно-потребительского использования в современной историографии и археографии, оригинальная, но вовсе не фантастическая уверенность в появлении в будущем нового типа исторических источников - разговоров людей былого, зафиксированных в застывших красках картин художников, сегодня пока еще не доступных для воспроизведения.

От книги Илизарова веет печалью. Потому что в ней приведен в основном неофициальный тип исторических источников - документы, отражающие "прозу жизни", жизнь такой, какой она была. Даже в главе, посвященной воспоминаниям солдата Великой Отечественной войны Н.В. Жукова о боевом пути его дивизии, есть много из того, что некоторым хотелось бы забыть навсегда. Это не означает, что только такой была наша история. Это значит, что не только позолота должна радовать глаз.

Но все же в этой связи при чтении книги возникает классический вопрос источниковедения. Давно доказана субъективность официальной документации или мемуаров известных деятелей. А какова степень субъективности документов личного происхождения, рядовых людей? Думаю, что этот вопрос далеко не праздный, учитывая масштабы их введения в научный оборот сегодня и создания в практически грамотном обществе в наше время.

Одно из величайших чувств человека - сострадание. Поэтому кощунством могло быть, например, сомнение в правдивости опубликованных в книге воспоминаний одного из членов семьи партизана Гражданской войны о ее скитаниях и страданиях в период коллективизации и раскулачивания. Кроме того, само собой разумеется, что "рядовой человек", вспоминая о прожитом, прост и бесхитростен, словно выдавая своеобразные фотографии увиденного и пережитого. Спорное заключение. Человек сострадает не только другим, но и самому себе. И ему бывает нелегко удержаться, мягко говоря, от лукавства.

Книга Илизарова, кажется, первый в России архивно-источниковедческий труд, созданный на грани материалистического и идеалистического подходов к прошлому (труды А.С. Лаппо-Данилевского, о которых сочувственно пишет автор книги, не в счет - в них много человечины, но нет человека). Он говорит о воскрешении Лазаря Иисусом Христом как об одном из Образов прошлого и тем не менее в названии своей работы многозначительно называет его "Прецедентом Лазаря". Образ реально существовавшего факта, например трагическая судьба молодого школьного учителя химии А.М. Шайкевича, сгинувшего в сталинских лагерях, несмотря на мольбы и хождения по коридорам власти его матери, и Образ факта библейского в его книге становятся равнозначными для постижения прошлого. Лукавство, коварство, но и величие мысли Августина Блаженного о частичке времени - настоящем прошедшего, как ни крути, в книге Илизарова соединяются вполне органично. И порождают не только тревогу за несовершенство нашего сегодняшнего понимания мира и человека, но и, пусть смутную, все же надежду на его преодоление. Может быть, такое преодоление вовсе и не нужно. Может быть, тревога должна оставаться, не разрушая наши представления о мире и человеке, а порождая новые чувства и мысли, являясь локомотивом нашего движения к лучшему. Мне кажется, что отраженные в книге идейные искания автора созвучны смятениям многих из нас, вполне соответствуя переходному периоду современной российской истории. Со временем, выкристаллизовавшись окончательно в некую систему взглядов, они обретут у Илизарова концептуальность определенного учения о документе и прошлом. Пожелаем ему успеха на пути к этому.

В.П. КОЗЛОВ